Записано со слов Маришки Вадаш, женщины родом из Трансильвании, в лето 1670 года…
1648 годВ то неспокойное время милостью судьбы выпало мне оказаться в пригороде Каменца-Подольского, города, расположенного в месте довольно чудном, будто на каменном острове, обернутом рекой, словно гайдук, опоясанный пестрым кушаком, словно рожаница, опоясанная ремнем мужа. В то время медленные дни в городе обернулись быстрыми, дни и ночи, времена года сменялись чаще, чем красавица меняет ленты в своих косах. Бойкое то было место, шумнее, чем воскресная ярмарка в Бекеше, даю вам крест - нигде не встречала я еще столько разномастного народу сразу. Ходили слухи, что польская шляхта замышляет что-то против армянских и русинских общин города, подозревая тех в каком-либо подвохе. В городе было шибко неспокойно. Невозможно было уберечь ничего лежавшего плохо – ни отреза ткани, ни горсти овса, ни человеческой жизни. Какого только народу не шаталось тогда по окрестным местам. Все, кто был на стороне козаков, утекали прочь от городских стен…
Однажды ночью мне довелось спать в большом амбаре, где был укрыт нами трансильванский обоз со всяким товаром. Неожиданно в полночь внутрь словно черти из преисподней ворвались вооруженные люди, ни лиц ни языка которых понять мне не удалось. Дремавшие у входа валахи были повержены на месте, один шустрый попытался укрыться в деревянном ларе для овса, но был проткнут прямо в нем, могу побожиться, насквозь, острой шпагой, из тех, какие носят немцы. Из ларя доносился его сдавленный визг и предсмертные хрипы. Мне удалось избегнуть смерти только потому, что рядом было открытое окно, через которое я выпрыгнула в чем была, с нехитрыми своими пожитками: кожаной козацкой сумой, в которой лежали нитки, огниво и тряпье, и другой суконной сумой, в которой не было ничего кроме зеленого гороха. Божьей волей удалось мне захватить с собой топор и турецкий кинжал одного из валахов. Довольно быстро мне удалось выбраться из границ города незамеченной, а затем примкнуть к группе беглецов, среди которых были козаки, местные опришки-левенцы и один бородатый татарин. По доброму своему нраву они не отказали мне в защите, сообщив, что уходят в Товтры, до которых всего один переход, где собираются дождаться войск гетмана Хмельницкого…
Мы шли всю ночь, не задерживаясь нигде до рассвета. На заре, оказавшись в густом лесу, мы услышали какие то странные звуки, отдаленно похожие на человеческий плач. Звуки сии навели на всех страх такой жуткий, что некоторые похватали из ножен оружие, а другие стали рьяно молится Божьей Матери. Я же воззвала в своем сердце к Святой Маргарите Венгерской, ибо моя бабка говаривала мне, что плачет в лесной тиши и тоскует никто иной как голодный вырколак, валашский подкидыш, рожденный от матери, что не ела соль пока была на сносях. Татарин что-то угрожающе говорил на своем непонятном наречии, то и дело повторяя нечто вроде "шуралэ", очевидно, предостерегая всех идти на эти звуки. Однако, двое самых смелых из козаков решились все же выяснить – кто издает столь удручащие стенания.
С оружием они подползли к краю невысокого оврага, и заглянули вниз. Под корнями росшего на краю дерева обнаружили они скорчившегося там человека с безумными глазами, бормотавшего что-то и прижимавшего к груди, словно дитя, холщовый мешок. В одной руке у него был кривой турецкий нож, который он явно намеревался пустить в дело. Очевидно, его застала в лесу темнота, и он помутился рассудком от страха.
С большим трудом достав его из укрытия и немного успокоив, мы увидели, что одет он на московский манер, по крайней мере, так утверждали козаки. Он был благодарен своему спасению, ибо клялся, что загнали его в овраг двое чертей с рогами, и он уже не надеялся выбраться живым. Рассыпаясь в благодарностях, он стал одаривать каждого огурцами, которыми была доверху набита его сума.
"Вкусно??" - "Смачно!"
Отправившись в путь далее, мы минули еще поля, леса и реки, тщательно обходя деревни, и стараясь пройти незаметно.
Так мы достигли к утру места называемого у левенцев Товтрами – гористых долин, изрезанных руслами быстрых рек, и густо поросших лесами, где в обилии водятся дикие кабаны и косули.
Вступив в зеленые чащи, и продравшись через них не без помощи крепких ругательств, мы нашли удобную лесную дорогу, на которой вскоре встретили юродивого, который не понимал ни одного из языков, но похоже, пытался жестами сообщить нам, что некогда он был богат, а теперь беден, и что в кустах нас ждет засада, и что его уши забиты гноем, и он ничего не слышит, и что ходить ему мешает давняя язва на ноге, которую он нам постоянно показывал.
Нам не удалось отвязаться от него, он все время шел за нами, сменяя свои непонятные бормотания гнусавым пением, и все время показывая на кусты. Через некоторое время мы поняли причину его беспокойства – на разливе горной реки прогуливался одинокий дородный немец в довольно поношенной одежде, вооруженный копьем.
Похоже, он не заметил нас, и козаки с левенцами решили завладеть его имуществом, неожиданно напав на него. Тот попытался сбежать, но когда понял, что это невозможно, вступил в драку, причинив немалый вред многим из нас.
Когда же его, наконец, скрутили, то при обыске обнаружили что он беднее любого нищего, нет при нем ни денег, не ценностей, кроме грязного белья, и убивать его не было никаких причин – никто не хотел брать грех на душу.
Мне сразу не понравился этот человек, и я предлагала бросить его на месте. Но его веселый нрав и отчаянная храбрость подкупили добрых козаков, и немец, который оказался беглым из-под Корсуни шведом присоединился к нашему отряду. Он кое-как объяснил, хотя мало кто понимал его, что направлялся к своему куму в Люблин и заблудился в местных чащах. Швед и московит быстро сдружились, и неоднократно мы рисковали быть обнаруженными из-за их песен и криков.
Высоко по руслу реки левенцы привели нас в хорошо схороненный на уступах лагерь. Его не было видно с реки, так что можно было стоять под самым его подножьем и чуять только дым костра, но не видеть ни отблеска пламени.
Из-за туч вышла полная луна и юродивого, который все еще упорно брел за нами к вечеру обуяло безумие, которое грозило стать опасным для всех, отчего нам пришлось соорудить клетку, и усадить его туда наподобие дикого зверя.
Надо сказать вам, что эти Товтры – места довольно мрачные при всей их внешней красивости. Нет там рядом ни единой церкви, нельзя услышать поутру звон колокола. И потому всякой нечисти здесь самое раздолье, как под сводами замка Бран. То и дело нам мерещились безобразные чудища, все казалось мне, что прыгает вдоль дороги лохматый песоголов, глядь – а нет никого. Козак Лыхо клялся нам всеми святыми апостолами, что видел ночью в лесу, как двое чертей любились в свете луны.
Неожиданно в ветвях слышали мы хлопанье невидимых крыльев, и кто-то из козаков утверждал что кружила над нами птица с человеческой головой. На одной из вершин по легенде, росло здесь дерево, похожее на вишню, но только вместо сока была в его плодах кровь. Каждому кто съел бы с этого дерева ягод с правой стороны смог бы слышать и видеть невидимое, а если человек съест с левой – ослепнет и оглохнет навсегда. Вот только узнать где лево, а где право у сего куста задача трудная, ибо он вертится то вслед за луной, то вслед за солнцем. Ночью у лагеря вновь мы видели двух чертей. А весельчак швед все время выигрывал в кости, раздев противников чуть не донага.
И тогда-то козаки смекнули, что помогают проклятому шведу ему сами эти черти, с которыми он перемигивался через левое плечо. Утром козачки подсадили шведу заговоренного клеща, который высасывал удачу.
В тот же миг на другой стороне реки рухнуло дерево, и некоторые узрели бегущую по камням прочь темную волосатую фигуру, и слышали цоканье копыт. Вино в бочках превратилось в уксус, в сале поселились мухи, сухари покрылись плесенью. Так мы остались почти без припасов, отчего нам пришлось питаться мучной болтушкой с улитками, приготовленной хитрым московитом.
Швед сказал, что не видит смысла задерживаться в этих гиблых местах, и убедил московита идти с ним далее в Люблин к его куму пану Жигачу, где их будут ждать непременный почет, еда и теплая постель. Поутру они пустились в путь.
Ну а мне пришлось остаться с левенцами и козаками в их укрытии еще на долгие месяцы до самых холодов, промышляя охотой, собирательством и разбоем…
Но это была уже совсем другая история…
Всі авторські права належать Inni Polozovoy.
Адміністрація дякує за надані фотографії і текст.